История

К эмиру через баню

Говорили, хазрету нельзя представляться, не омыв предварительно свое грешное тело. Оттого встрече русского посольства с эмиром Бухары в 1882 году предшествовал визит в баню. Подробности «восточного омовения» в своей книге позже изложил В.Крестовский — один из участников тех событий…

Зимой 1882 года эмир бухарский Музаффар-эд-дин Бахадур-хан, желая установить дружеские отношения с новым главой Туркестанского края генералом М.Г.Черняевым, пригласил его посетить Бухару с официальным визитом. Однако сам Михаил Григорьевич из-за занятости приехать не сумел, но послал в сопредельное государство представительную делегацию. Это был первый визит посланцев нового губернатора (первый генерал-губернатор Туркестана К. П. фон Кауфман умер в том же, 1882 году) за пределы края. Возглавил делегацию видный российский военный деятель генерал-майор князь Ф.К.Витгенштейн. В ее состав входил и старший чиновник по особым поручениям при губернаторе края, известный российский писатель, автор знаменитого романа «Петербургские трущобы» Всеволод Крестовский. В декабре 1882 года россияне прибыли в Бухару, а затем отбыли в Шахрисабз, где в то время находился эмир. Прием посланцев «Ак падишаха» в бывшем дворце джахангира (вернее, в одном из его уцелевших зданий) Ак-Сарай был назначен на последний день уходящего года – 31 декабря. А накануне, 30 декабря, перед аудиенцией у эмира, членам посольства предложили посетить баню: князь Витгенштейн и Крестовский, майор-переводчик Байтоков, доктор Эрн и ординарец князя Асланбек Карамурзаев приняли приглашение…

Подробности «восточного омовения» были запечатлены затем в книге В. Крестовского «В гостях у эмира Бухарского», отрывок из которой мы и предлагаем сегодня читателям нашего еженедельника (орфография автора сохранена).

«Познакомиться с настоящими восточными банями, на месте, в глубине Средней Азии, в резиденции самого хазрета (эмира Бухары. – Р. Н.), – это казалось так любопытно, так заманчиво, что на предложение токсабы (высокий военный чин в Бухаре. – Р. Н.) мы тотчас же отвечали полным своим согласием. А, кстати сказать, потом дошел до нас такой слух, – не знаю, впрочем, насколько основательный, – будто хазрету нельзя представляться, не омыв предварительно свое грешное тело, и что омовение это должно совершаться не иначе, как в общественной бане, дабы вся правоверная базарная публика воочию видела, что «урус-кяфыры» действительно омылись прежде, чем были допущены до лицезрения хазрета. Так ли это, не так ли, но выезд наш в баню, в три часа дня, совершился даже не без некоторой торжественности.

Началось с того, что явился к нам один из посольских приставов и с подобающей важностью любезно заявил, что баня млеет в неге своих горячих паров в ожидании нашего счастливого посещения (попросту сказать, что баня готова), и верховые лошади уже бьют во дворе копытом нетерпения, в чаянии нашего благополучного выхода. Затем не обошлось без отдания почести со стороны почетного караула при выезде из ворот, а по улицам нашей кавалькаде предшествовали двое есаул-башей, указывавших дорогу и водворявших мимоходом порядок в базарной толпе, когда последняя, по своей тесноте и из любопытства, порой мешала свободному проезду. Тут уже нагайки наших почетных блюстителей общественного порядка без всякой церемонии гуляли по правоверным спинам и плечам, не возбуждая, впрочем, ни малейшего ропота и протеста, кроме обыкновенного почесывания, – напротив, и огретые, и неогретые даже приятно осклаблялись друг на друга, дескать: что, брат, здорово отведал? Словно бы так тому делу и быть надлежит. Последнюю часть пути проехали мы вдоль крытого сверху базара, где местные купцы-евреи, при виде русских людей, изъявили нам знаки своей живейшей радости, прикладывали руку к шапке, кланялись в пояс и кричали по-русски: «Здравствуйте! Здравствуйте!» Мусульмане же держали себя более сдержанно, степенно, и только некоторые из них в знак приветствия, слегка сгибаясь в пояснице, складывали на животе скрещенные ладони.

Тут же, в крытом базаре, находится и баня. Против ее входа поместился целый хор странствующих дервишей-дувана – в своих островерхих колпаках и живописных лохмотьях, с тыквенными баклагами на поясе, точь-в-точь таких, как на известной картине В. В. Верещагина «Перед дверьми мечети». Они громогласно приветствовали нас довольно диким гортанным пением, сопровождая его судорожными кривляньями и биением себя в перси, причем около десятка деревянных чашек протягивалось к нам за милостыней. Им подали горсть серебряной мелочи, и дервиши, в знак живейшей благодарности, потряхивая головой и проводя по щекам и бороде руками, прокричали нам «Алла разы булсын!», «Рахмет!» и еще какие-то комплименты.

По темному узкому коридору, где что ни шаг, то рискуешь либо поскользнуться в слякоти, либо оступиться на выбоинах кирпичного пола, привели нас чуть ли не ощупью в земной рай восточного человека, называемый баней. Мы очутились в довольно просторной общей зале. Четыре высокие деревянные колонны поддерживали ее переборчатый, закоптелый от времени, потолок, посредине коего, между капителями колонн, служа единственным здесь окном, находилась квадратная, около аршина, отдушина. Через нее падал сверху яркий столб солнечного света, блестками дробившийся внизу на лужицах кирпичного, глубоко врытого в землю помоста и мимолетом задевший часть разноцветных простынь, развешанных для просушки между колоннами на протянутых веревках. На пространстве от цементированных капитальных стен с многочисленными стрельчатыми нишами до группы четырех срединных колонн зала обрамлена с трех сторон возвышенной дощатой эстрадой с резными решетчатыми перилами, от которых спускаются вниз к кирпичному помосту деревянные лесенки. А там, внизу, зияет в стене, как черная пасть, дымящийся паром, сводчатый вход в горячую баню, по бокам которого, на длинных рундуках, идущих в простенках эстрады между лесенками, молча и неподвижно полулежат и сидят в разных позах, а больше все, поджав под себя ноги, разнообразные группы бритоголовых мусульман, завернутых в простыни и вкушающих блаженное состояние послебанного кейфа. Такие же группы, но уже в более комфортабельном положении, возлежат и на эстраде, на деревянных диванах, застланных пестрыми одеялами и коврами. Одни из этих правоверных еще находятся в предвкушении кейфа, то есть готовятся к бане, другие, уже вышедшие из нее, предаются ему в полной мере… А «самоварчи» в то же время то копошится около жаровни, на которой греются медные кумганы и фарфоровые чайники, то подносит поочередно кейфующим сибаритам чашки с зеленым чаем. В одном углу «сартараш» (цирюльник) бреет правоверному голову, а его товарищ совершает над другим операцию подстригания усов над губой, после того как остриг ему ногти и срезал мозоли. В третьем месте бродячий знахарь с окованным сундучком под мышкой предлагает желающим разные масла, мази, настои и пластыри от всевозможных недугов, выхваляя целебные достоинства одних и чудодейственные свойства других. У него же, кстати, продаются и какие-то благовония вместе с казанским мылом. Наконец, еще одна особенность: в дальнем уголке, среди кучки любопытных слушателей, сидит на корточках сказочник и декламатор и мерным, эпическим тоном повествует им нечто, должно быть, скабрезно смешное, – судя по выражению их физиономий, потому что порой из этого кружка раздаются взрывы сдержанного смеха. Вообще, для художника вроде Верещагина или Бенжамена Констана эта предбанная зала с ее оригинальной обстановкой и характерными группами дала бы очень благодарный сюжет для жанровой картины.

На пороге залы церемонно встретил нас тучный содержатель бани и с почтительными поклонами проводил в особый уголок, завешанный, ради скромности, ковром, к заранее приготовленным для нас диванам. Тотчас же около каждого из нас, словно из земли, выросло по одному банщику, которые проворно помогли нам раздеться, затем немедленно обернули вокруг каждого так называемую «простыню скромности» (лунги) и подсунули под ноги деревянные сандалии. После этого, осторожно взяв под руки и сведя вниз, они проводили нас в темную, как бы подземную залу, где в первую минуту, за густыми волнами горячего пара, не видать было даже огоньков, теплившихся в двух или трех настенных чираках. Но потом, когда мой глаз попривык к этой полутьме, я разглядел, что в стенах залы проделаны достаточно широкие и углубленные ниши, с каменными скамьями, которые нагреваются снизу изнутри, через паровые трубы, и покрываются для большего удобства посетителей кошмами и простынями. В этих нишах обыкновенно и моются. Кроме того, в разных местах виднелись низенькие входы, ведущие в отдельные и совершенно темные каморки, вроде могильных склепов, устроенные для любителей наиболее сильного пара, где, однако, мне показалось до того горячо и душно, что я не мог выдержать там и полминуты, рискуя или задохнуться, или умереть от удара. С этим милым местечком, составляющим верх наслаждений сего бухарского эдема, едва ли и наш всероссийский полок может сравниться. К счастью моему, банщик понял смысл того тона, каким я проговорил ему: «Яман, яман!» (нехорошо, скверно), и ощупью поспешил вывести меня в залу, температура которой показалась мне теперь весьма сносной. Здесь усадил он меня в одну из ниш, переставил поближе чирак и приступил к своему делу.

Не стану описывать вам в подробности всех проделанных надо мною манипуляций и тонкостей восточного массажа, но не могу воздержаться, чтобы не представить, так сказать, его общей программы. Начинается операция с потенья, и когда банщик найдет, что тело ваше уже достаточно распарилось, он принимается разминать и похлопывать вас и надавливать плечи, ребра, бедра; тянет и перебирает суставы, встряхивая вам руки и ноги, так что суставы взаправду, как говорится, трещат и похрустывают, но вам от этого не больно. Затем заставляет вас нагнуться вперед, чтобы подставить ему спину, и начинает выколачивать по ней дробь, словно котлеты рубить, ребрами вытянутых ладоней, и тут же время от времени пощекотывает зачем-то под носом и за ушами, а наконец, в довершение всех этих пыткообразных удовольствий, внезапно вскакивает вам на поясницу, упираясь коленами в спину, затем садится на нее верхом и принимается по вас ерзать и прыгать, уминая кулаками ваши бока и лопатки и напряженно проводя большими пальцами вдоль станового хребта, в переборку между позвонками. При этом еще от усердия он все время сопит и кряхтит, и стонет. Все это, однако, очень скоро мне надоело – хорошенького понемножку – и потому я приказал ему мыть себя просто; но оказалось, что просто мыть он не умеет, и, видя, что искусство его не оценено по достоинству невежественным кяфыром, поспешил проделать надо мною заключительный акт восточной бани, состоящий в троекратном обливании пациента теплою водой из большой лохани.

Одарив тучного хозяина шелковым халатом, а мучителям нашим выдав «силяу» – по серебряному рублю на брата, мы расстались с лучшею из шахрисябзских бань…»

Источник: газета «Леди»